Четверг, 28 Июль 2016 12:39

Элегия XX века — «дыхание»

Непросто жить в восемнадцать лет. Потому что больше чувствуешь, чем знаешь. О многом догадываешься, но мало что понимаешь. Чувства и мысли находятся между собой в гражданской войне. И близкие не всегда союзники, а почти наоборот.

В свои восемнадцать я прочитала стихотворение «Дыхание», написанное восемнадцатилетним Осипом Мандельштамом в 1909 году. Я не помню, с какого стихотворения начался для меня Пушкин. Но путь к Мандельштаму был более осознан. Это было неожиданно и просто. Автор поделился созвучными мне мыслями. Это был почти ответ на вопрос, который я тогда себе задавала и не находила ответа. Да и не ответ содержался в стихотворении. Просто я будто раздышалась после приступа астмы. О подобных ощущениях когда-то написал и сам Мандельштам в «Заметках о поэзии»: «Стихи Пастернака почитать — … дыхание укрепить, обновить легкие…»
Возможно ли сделать реконструкцию тех ощущений, которые испытала после прочтения стихотворения? Если бы машина времени (верю, что ее придумают когда-то) смогла бы перенести меня в мое прошлое, я бы выбрала именно этот период своей жизни. Чтобы еще раз впервые прочитать «Дыхание».

Дано мне тело — что мне делать с ним,

Таким единым и таким моим?

В юности тело не ощущаешь до конца своим. Окончательно своим тело становится в зрелом возрасте. Тело еще не принадлежит его обладателю. Точнее, его обладатель не до конца осознает свою собственность. Ему еще неведомы возможности тела, его сила и слабости. От того и кончают самоубийством чаще в юности, чем в старости. Нет благодарности за данное кем-то тело. Нет осознания его ценности и обязательств перед ним.

Свое тело удивляет. Такое единое и такое мое не может не удивить. Это, скорее, изумление, которое больше удивления.
Тело единое? Значит, гармоничное и совершенное? Но мало кто в юности считает свое тело совершенным. Оно еще меняется, чтобы принять окончательные формы. Единое тело — это осознание себя как части целого. И как целое. Тело как личный космос.

За радость тихую дышать и жить. Кого, скажите, мне благодарить? 
Как хороша здесь тихая радость! Но к тихой радости приходит человек, много прошедший и наконец-то смирившийся. С телом, с жизнью, с будущим небытием. Мандельштам предчувствует тихую радость старика, которым не стал.

Кого благодарить? Разве не Бога?

Я и садовник, я же и цветок,

В темнице мира я не одинок.

А я знаю, почему не одинок. Потому что цветок не может существовать вне взглядов, к нему обращенных. Пусть соловью не нужны слушатели. Цветку нужны взоры. Он без них зачахнет и умрет. А садовник — это почти всегда Бог. С ним не может быть одиноко. Потому что он в нас. Так просто? Пусть просто. Если есть садовник, то должен быть и сад. К образу сада в русской поэзии стали обращаться в восемнадцатом веке. Сад был бы созвучен мотивам его размышлений. Но Мандельштаму мало сада как сада. В этом стихотворении сад становится темницей. Как предтеча будущих потрясений в судьбе самого автора и в двадцатом веке. Но и в темнице он не чувствует себя одиноким, веря, что рядом есть те, кто, как и он, задумываются и предчувствуют.

На стекла вечности уже легло

Мое дыхание, мое тепло.

Эти строчки надо читать, если — о чтении вслух, шепотом. Чтобы не спугнуть. Что не спугнуть? Не знаю. Пришло на ум пушкинское: «Прекрасное должно быть величаво». Не совсем к месту. Просто величавость всегда степенна и нетороплива. А еще — тиха.
Просто запущен метроном. Все обречены, и все обречено. Alea jacta est.
Грустно, но уже не так одиноко. Потому что — «тепло». Оно словно согревает стихотворение до температуры тела. И дает надежду, что страшное не случится.

Запечатлеется на нем узор,

Неузнаваемый с недавних пор.

Узор — это сочетание красок, линий, теней — то, с помощью чего можно создать полноценную картину. Автор словно дышит на трамвайное стекло, и возникает картинка. Как акварель, которая пишется почти прозрачными красками, смешивающимися с водой. Эти строчки и есть акварель. Неясное осознание и предчувствие своей судьбы. Желание заглянуть в будущее и при этом зафиксировать настоящее.

Пускай мгновения стекает муть

Узора милого не зачеркнуть.

Когда уходит сиюминутное, обнажается главное. Основа. Судьба. То, над чем не властен человек. Скорее даже не судьба, а рок. Понятие рока ближе автору, написавшему эти строки в начале двадцатого века. Но здесь чувствуется и уверенность в своем, пока до конца не ясном предназначении. И непротивление неотвратимому. Как важно было для меня начать знакомство с Мандельштамом именно с этого стихотворения. Оно задало тональность, которая помогла мне понять другие его стихи. До сих пор я продолжаю испытывать «тихую радость», перечитывая это стихотворение. «Дыхание» — это элегия двадцатого века. Со всеми признаками этой почти устаревшей литературной формы. Но наполненной образами и трагическим дыханием эпохи. Мне посчастливилось прочитать это стихотворение в юности. Когда будущее и манит, и пугает одновременно. Когда жизнь особенно невозможна и прекрасна.

Лилия Газизова.


                                                                                         ("Журнал "Новый мир", 2016, № 2)



Прочитано 1407 раз Последнее изменение Четверг, 28 Июль 2016 12:51
Союз писателей РТ